Гийом Аполлинер. Guillaume Apollinaire.
Дни уходят, а я остаюсь...

Настоящее имя  Вильгельм Альберт Владимир Александр Аполлинарий Вонж-Костровицкий

 26 августа 1880, Рим 

9 ноября 1918, Париж

Состоялось заседание Клуба поэзии "Апполинер. Дни уходят, а я остаюсь".

 

Слова из легендарного стихотворения Аполлинера "Мост Мирабо" (Les jours s’en vont je demeure...) как нельзя лучше иллюстрируют его творчество: модернизм, самостоятельность, движение от вычурной к классической форме.

 

Французский поэт начала 20-го века, автор прозы, разнообразных стихов, литературных манифестов и термина "сюрреализм". Снова, вслед за Фетом, загадка рождения, снова гордость национальной поэзии - инородец по происхождению (у Фета не было ни капли русской крови, у Аполлинера - ни капли французской). Снова поэт обретает гражданство и все права лишь незадолго до кончины. "Мистика" - привычно говорим мы. Может и так. Но совпадений случайных не бывает. Особенно в поэзии.

И еще - как у многих поэтов своей эпохи - странное отношение к войне: перемешана ненависть к бойне и ура-патриотизм добровольца. И нелепая ранняя смерть, прерывающая творческий взлет. Тогда Поэт обретает себя как Поэта. Все уходит, а он - "остается", как легенда, как памятник эпохи, как послание будущему.

 

Под мостом Мирабо тихо Сена течёт

И уносит нашу любовь...

Я должен помнить: печаль пройдёт

И снова радость придёт.

 

Ночь приближается, пробил час,

Я остался, а день угас.

 

Будем стоять здесь рука в руке,

И под мостом наших рук

Утомлённой от вечных взглядов реке

Плыть и мерцать вдалеке.

 

Ночь приближается, пробил час.

Я остался, а день угас.

 

(перевод Б.Кудинова)

 

Впервые у нас зарубежный "гость". Начинаем, говоря "А". Кстати, Аполлинер - это псевдоним, взятый поэтом по своему второму имени, которое на самом деле читается по-русски: Аполлинарий.

Аполлинер. Польский аристократ по материи, итало-швейцарский - по предполагаемому отцу. Отсюда его интерес к России, тесные связи с русскими гениями, наводнившими Париж перед первой мировой войной...

....Август второй половины девятнадцатого века просто нуждался в новом свершении, в обновлении всего и вся, это была потребность, возникшая из самого духа времени, когда перемены были просто-напросто неизбежны. Одной из предтеч такой острой необходимости перемен был безумный немец из семьи лютеранского пастора — Ницше. Все знают, что сифилитик и прекрасный философ, поглаживая свои кустообразные усики, во всеуслышание заявил, что Бог наконец умер. И это было не просто заявление, это было пророчество, сулившее переворот, революцию ума, переоценку ценностей, «падение кумиров». Традиционные формы искусства набили оскомину, натурализм, рационализм и прочие опасные заблуждения стали уже совершенно невыносимой обузой для творца. Пришло время освободить то, что и так было и всегда должно было быть свободным.

Одним из первых это понял Вильгельм Костровицкий. Первые его стихи появятся в печати в 1901 году. Через год напечатают рассказ «Ересиарх», где он впервые подпишется своим псевдонимом. Гийом Аполлинер. А вскоре даст большого пинка поэтам-консерваторам, которые с ужасом будут отзываться о таком левом, радикальном подходе к столь нежному, хрупкому, утончённому ремеслу — поэзии.

Всё просто: для Аполлинера поэзия была не ремеслом. Она была для него всем. И в первую очередь любовью. Любовь стала лейтмотивом его жизни. Много любви, много надежд и поражений. Разочарование в любовной квинтэссенции жизни.

Однако вдохновение Аполлинер черпал не только в своих любовных неудачах, но и в возникшем, как считается, в 1907 году кубизме — этой авангардистской игре геометрических форм.

Стоило Полю Сезанну сказать, цитирую: «Трактуйте природу посредством цилиндра, шара, конуса...» — как все тут же крепко призадумались.

А почему бы не расчленять всё видимое и невидимое на более мелкие части? Расщеплять, анализировать, находить первооснову всего сущего? И наоборот: почему бы из деталей, обрывков, кусков не склеивать нечто большее, делая мысль о важности деталей доминантой искусства?

Пикассо, друг Аполлинера, решил отринуть перспективу, трёхмерность и игру светотени и увлёкся использованием сезаннского подхода к живописи. И, разумеется, среди ценителей, узревших в кубизме мощный потенциал, был и Аполлинер. Он в свою очередь экспериментировал в поэзии: кромсал стихотворную метрику и колол свои строчки, словно сгнившие пни. Ничего необъяснимого в этом не было.

 

На стыке веков Аполлинер читал Верлена и зачитывался Рембо. Иммигрант, он нашёл своё пристанище во Франции, откуда мощным потоком лились символизм, бесконечные образы, абстракции высшей материи, сплетённые тканью поэзии. Но Аполлинер не стал зацикливаться на традиции. Если бы кто-то тысячу лет ел яичницу, Аполлинер стал бы питаться изящными омарами. Если бы кто-то сотни дней готовил артишоки, Аполлинер пошёл бы дальше: он бы вообще перестал есть. И если кто-то в предложениях расставлял знаки препинания, Аполлинер решил не насиловать свои тексты этими точками, тире, запятыми. Аполлинер хотел сказать, что мы имеем дело с сюрреализмом, с той сверхреальностью, которую мы мыслим, но о которой не говорим, а лишь догадываемся о её существовании. Аполлинер перестал тратить чернила на лишние знаки в тексте. И это тоже было проявлением большой любви…

Маринетти призывал отказаться от синтаксиса и пунктуации, использовать только неопределённую форму глагола, отменить прилагательное и наречие как замедляющие речь и препятствующие осуществлению его мечты о «беспроволочном воображении». И вообще желал забыть о грамматической логике. Как, в принципе, и о всякой другой логике.

Большое заблуждение полагать, что Гийом Аполлинер только романтик и поэт-революционер. Любовный пыл Аполлинера проявлялся и в его порнопрозе: роман «Одиннадцать тысяч розог» (1907), повесть «Три Дон Жуана» (1914) и прочие тому подобные произведения приносили автору хорошие деньги. Книга «Одиннадцать тысяч розог» была запрещена даже во Франции, стране разнузданной и свободолюбивой. А совсем недавно книгу запретили и в Турции… Однако суд по правам человека в Страсбурге постановил, что такой запрет есть не что иное, как препятствие на пути ознакомления человека с европейским наследием. И действительно, после таких кинолент, как, допустим, «Салó, или 120 дней Содома», книга читается, словно сказки Лескова. В конце концов ханжество ещё никого до добра не доводило. Всем известно, что противники порнографии сами по вечерам предаются отчаянной мастурбации, погружаясь в грёзы запретных (для них) удовольствий. Боязнь себя. Боязнь жизни. Мертворождённые гедонисты. Боязнь удовольствия.

Зато поэты удовольствия не боялись. И если Рембо рождал многие образы в тесной дружбе с абсентом, то и Аполлинер не прошёл мимо наслаждений в компании этого «зелёного змия».

Название аполлинеровского сборника, в который вошли многие его стихи за более чем десятилетний период и который был выпущен в 1913 году, говорило само за себя — «Алкоголи». Прочтите стихотворение, которое открывает собой весь сборник, — «Зона». Прочтите несколько раз. Сверху вниз, если вы вдруг не перевернули книжку. Слева направо, если вы не выходец из какой-нибудь Сирии. Вот это «новый лиризм» Аполлинера. Свободный стих, импровизация, лёгкость и угловатость, неуклюжесть и её изящество, аллюзии. Спонтанная ассоциативность. Кумиры низвергнуты: теперь в небе лавирует сам Христос. Новый виток ницшеанства.

1917-й год от рождества Христова. Пока в России назревает Октябрьская революция, Аполлинер, как и прежде, не скупится на слова, тщательно записывая рифмованные и не очень мысли на бумаге. 1917-й год нашей эры. Пока в Бразилии идёт на спад крестьянская война, Аполлинер пишет эссе под названием «Новый дух и поэты», которое вполне можно назвать манифестом нового поколения поэтов. Больше нет надобности стихотворить, соблюдая при этом какие-либо правила. Есть свобода, и она должна быть во всём, в первую очередь в искусстве. В этом манифесте, написанном к скандальному балету «Парад» (над ним работали, кстати, и Пикассо, и Сати, и Кокто), Аполлинер впервые употребит термин «сюрреализм». «В этом новом союзе ныне создаются декорации и костюмы, с одной стороны, и хореография — c другой, и никаких фиктивных наложений не происходит. В «Параде», как в виде сверхреализма (сюрреализма), я вижу исходную точку для целого ряда новых достижений этого нового духа».

За углом символизма новую эру поджидал «новый дух», плевавший слюной презрения в сторону традиционных музеев, «гробниц искусства». И первым этому духу дал имя Гийом Аполлинер.

Если на дворе 1917-й, то остаётся около года до того, как Аполлинер будет трепанирован после осколочного ранения, полученного на фронте, куда он записался добровольцем в надежде получить-таки французское гражданство. Черепушка поэта-сюрреалиста будет вскрыта французскими эскулапами, но секрет его творчества никто, даже заглянув в его извилины, так и не раскроет.

 

Его рваный стих будоражит сознание. Изувеченное сердце Аполлинера, ещё бьющееся в надежде вкусить взаимную любовь. Глубокая метафоричность, символизм, абстракции — всё это не лежит на поверхности: это клад, до которого нужно добраться. И каждый поэт делает это по-своему. Аполлинер был неотёсанным романтиком, грубоватым сквернословом, наделённым чувством прекрасного. Вместо бесчинств он сеял любовь. И надо сказать, что делал он это весьма неумело с точки зрения взаимности и, возможно, постели, но исключительно недурно с точки зрения поэзии, которая рождалась из каждой маленькой большой трагедии в личной жизни Аполлинера.

Аполлинер доставлял читателю чистейший экстракт слов, въедавшихся в мысли и разум. Вы попадаете под артобстрел, под очередь словесного пулемёта. Непосредственное восприятие текста даёт свободу фантазии и воображению: вы становитесь соавтором произведений.

Это называлось прорывом. Аполлинер вожделел объединить форму и содержание поэзии, показать важность поэтической дихотомии. Конечно, Аполлинер вовсе не был новатором в стихографике (написании «каллиграмм», как назвал это явление сам Аполлинер). Уже в Древнем Риме писались стихи в форме крыльев, яйца и так далее. Но французский поэт из толщи древних залежей откопал то, что пришлось ему по вкусу.

«Каллиграмма — всеобъемлющая художественность, преимущество которой состоит в том, что она создаёт визуальную лирику, которая до сих пор была почти неизвестна. Это искусство таит в себе огромные возможности. Вершиной его может стать синтез музыки, живописи и литературы», — писал поэт.

Как читать Аполлинера?

Внимательно. Иначе все попытки окунуться в атмосферу парижского сюрреализма, странного и вычурного, обречены на провал.

Ставить Гийома Аполлинера во главу движения за ментальное освобождение Европы было бы ошибкой. В действительности то были многие разрозненные русла, такие непохожие друг на друга и порой совершенно разные. Но в один прекрасный момент они сошлись вместе и породили то, что теперь называют сюрреализмом. И Аполлинер был одной из самых бурных и необузданных рек, составивших глубокое море поэзии Нового времени.

Всё, что осталось от Аполлинера, далеко не на Пер-Лашез теперь покоится, оно — в гениальных строчках его многогранной поэзии.

Приоткрыть завесу тайны над каким-то вселенским секретом.

Писать незыблемые строчки, не ведая, в каком направлении устремится его лирическая баркарола. Называться поэтом, слыть безумным адептом стихотворства. 

Таковы привилегии, по праву принадлежащие поэту. Настоящему поэту.

 

Павел Терешковец "Трепанация сюрреализма"

Cтихи Г.  Аполлинер - 1

Стихи Г.  Апполинер - 2

Обо всем этом, мы говорили на заседании Клуба. 

Обсуждение поэзии, переводов, чтение по-французски, звукозаписи и собственный перевод стихов Аполлинера на русский Максима Егорова были чудесны, надеемся, что Максим и впредь будет участвовать в наших мероприятиях.

Петру Михайлову и Виталию Новоселову отдельное спасибо за компетентность, чтение стихов и деликатное ведение острой дискуссии.

Особая благодарность Насте Мартыновой за подготовку, за мудрый и информативный рассказ о творчестве поэта (и за дружелюбие, с которым она выслушивала многочисленные "вторжения" аудитории).

Лорелея

Мужчины не снеся любовного искуса
Ломились в Бухарах к одной колдунье русой
Епископ приказал призвать ее на суд
Взглянул и все простил бесовке за красу
О Лорелея глаз бесценные каменья
Кто обучил тебя искусству оболыценья
Мне жить невмоготу беду сулит мой взгляд
Кто глянет на меня судьбе не будет рад
В моих глазах огонь а вовсе не каменья
В костер меня Лишь он развеет наважденье
О Лорелея жжет меня твой взгляд-пожар
Я не судья тебе и сам во власти чар
Да оградит вас Бог Моя погибель близко
Молитесь за меня заступнице епископ
Мой милый далеко его со мною нет
Уж лучше помереть постыл мне белый свет
От горя извелась с тоскою нету сладу
Как гляну на себя так любой смерти рада
А сердце все болит с тех пор как он ушел
Ох сердце все болит весь мир уныл и гол
Трем рыцарям дает епископ приказанье
Доставить в монастырь заблудшее созданье
Прощайся с миром Лор твой взгляд безумен Лор
Отныне твой удел монашеский убор
Они пустились в путь несчастную жалея
И рыцарям в слезах взмолилась Лорелея
Мне б только на утес подняться над рекой
Мне замку моему хотя б махнуть рукой
Мне только бы в реке прощально отразиться
А там и в монастырь к старухам да вдовицам
Ей ветер кудри рвет и тучи мимо мчат
Скорей спускайся вниз три рыцаря кричат
Ах там вдали челнок по Рейну проплывает
В нем суженый сидит увидел призывает
На сердце так легко и милый все зовет
И в тот же миг она шагнула в темень вод
Плененная собой скользнувшей под утесом
Шагнула к сини глаз и золотистым косам

1909

 

Мост Мирабо

Под мостом Мирабо вечно новая Сена.
Это наша любовь
Для меня навсегда неизменна,
Это горе сменяется счастьем мгновенно.
Снова пробило время ночное.
Мое прошлое снова со мною.
И глазами в глаза, и сплетаются руки,
А внизу под мостом —
Волны рук, обреченные муке,
И глаза, обреченные долгой разлуке.
Снова пробило время ночное.
Мое прошлое снова со мною.
А любовь — это волны, бегущие мимо.
Так проходит она.
Словно жизнь, ненадежно хранима,
Иль Надежда, скользящая необгонимо.
Снова пробило время ночное.
Мое прошлое снова со мною.
Дни безумно мгновенны, недели мгновенны.
Да и прошлого нет.
Все любви невозвратно забвенны...
Под мостом круговерть убегающей Сены.
Снова пробило время ночное.
Мое прошлое снова со мною.

 

1913

перевод Павла Антокольского

 

Прощай любовь моя прощай моя беда


Прощай любовь моя прощай моя беда
Ты вырвалась на волю
Недолгая любовь омыла синевою
И смерклось навсегда
Взгляд моря как и твой был теплым и зеленым
Стелили миндали
Нам под ноги цветы И снова зацвели
А я под Мурмелоном
Названье местности где пьяный от тоски
Я глохну в артобстреле
О Лу ты зла еще и смотрят как смотрели
Свинцовые зрачки?

 

1915 

Окна

 

Меж зеленым и красным все желтое медленно
меркнет
Когда попугаи в родных своих чащах поют
Груды убитых пи-и
Необходимо стихи написать про птицу с одним
одиноким крылом
И отправить телефонограммой
От увечья великого
Становится больно глазам
Вот прелестная девушка в окружении юных туринок
Бедный юноша робко сморкается в белый свой
галстук
Занавес приподними
И окно пред тобою раскроется
Руки как пауки ткали нити тончайшего света
Бледность и красота фиолетовы непостижимы
Тщетны наши попытки хоть немного передохнуть
Все в полночь начнется
Когда никто не спешит и люди вкушают свободу
Улитки Налим огромное множество Солнц
и Медвежья шкура заката
Перед окном пара стоптанных желтых ботинок
Башни
Башни да это ведь улицы
Колодцы
Колодцы да это ведь площади
Колодцы
Деревья дуплистые дающие кров бесприютным
мулаткам
Длинношерстный баран тоскливую песню поет
Одичалой овце
Гусь трубит на севере дальнем
Где охотники на енотов
Пушнину выделывают
Бриллиант чистейшей воды
Ванкувер
Где белый заснеженный поезд в мерцанье огней
бежит от зимы
О Париж
Меж зеленым и красным все желтое медленно
меркнет
Париж Ванкувер Гийер Ментенон Нью-Йорк
и Антильские острова
Окно раскрывается как апельсин
Спелый плод на дереве света

 

1913-1916

Будь на то моя власть


О время Единственный путь от одной удаленной
точки к другой
Будь на то моя власть я заставил бы сразу
Измениться людские сердца и тогда осталось бы
в мире
Только то что прекрасно
Вместо опущенных глаз молитв бормотанья
Вместо отчаянья и покаянья были бы всюду
Дароносицы чаши ковчеги
Которые вдруг засверкали б в глубинах мечтаний
Подобно богам античным
Чья роль как бы она ни была поэтична
Сыграна почти до конца
Будь на то моя власть я скупил бы всех птиц
Посаженных в клетку я бы выпустил их на свободу
И радуясь стал бы смотреть как они улетают
Не имея при этом никакого понятия
О добродетели именуемой благодарностью
Если только она не от сердца

1918

Гийом Аполлинер.