Владислав Ходасевич.
Ищи меня.

Владисла́в Фелициа́нович Ходасе́вич

16 (28) мая 1886, Москва 

14 июня 1939, Париж

Флэш-МОБ Клуба поэзии состоялся 10 января 2015 года в субботу, в одном из московских кафе в районе Пушкинской (какой же еще?) площади.

Флэш-МОБ Клуба поэзии - это когда никто не готовится, все быстро собираются, получают побоку стихов и пытаются угадать автора!

Мы выбрали такое "говорящее" название еще и потому, что одним из главных моментов вечера было УЗНАВАНИЕ: сначала поиск имени поэта, стихи которого в виде небольшой подборки были розданы всем участникам, а потом - снова "ищи меня", ведь даже перечитав всего Ходасевича ( он написал не так уж много стихов, с 1927 года - только проза и мемуары), так вот, перечитывая его такие разные стихи, невольно думаешь: где же он, настоящий?

Таков был формат нашего флэш-МОБа.

Подборка открывалась одноименным стихотворением:

Ищи меня в сквозном весеннем свете.

Я весь - как взмах неощутимых крыл,

Я звук, я вздох, я зайчик на паркете,

Я легче зайчика: он - вот, он есть, я был.

Но, вечный друг, меж нами нет разлуки!

Услышь, я здесь. Касаются меня

Твои живые, трепетные руки,

Простёртые в текучий пламень дня.

Помедли так. Закрой, как бы случайно,

Глаза. Ещё одно усилье для меня -

И на концах дрожащих пальцев, тайно,

Быть может, вспыхну кисточкой огня.

Это чистое, звонкое и искреннее лирическое стихотворение, конечно, не помогло "опознать" автора.

 

Все стихотворения  В. Ходасевича на одной странице 

Итак, здесь 2 умысла:

1-й понятен сразу - продлить игру, запутать участников.

2-й, подспудный, важнее - Ходасевич трудноуловим и многолик с точки зрения стиля.

Признавая его как последователя пушкинско-тютчевской неостановимой реки русской поэзии, надо помнить, что он - непременный участник многих альянсов и противостояний Серебряного века. А потому временами манерен, противоречив, рискну сказать - несамостоятелен.

Потому и узнать его непросто!

Но вот Настя, перечитывая подборку, находит спрятанное внизу страницы знаменитое:

Всё жду: кого-нибудь задавит

Взбесившийся автомобиль,

Зевака бледный окровавит

Торцовую сухую пыль.

 

И с этого пойдет, начнется:

Раскачка, выворот, беда,

Звезда на землю оборвется,

И станет горькою вода.

 

Прервутся сны, что душу душат.

Начнется всё, чего хочу,

И солнце ангелы потушат,

Как утром - лишнюю свечу.

 

И так далее. Конечно, это Ходасевич! 

 

Подсказка "Бельское устье" в подписи к стихотворению — а именно здесь в 1921 году организовал летние дачи для Петербургского Дома Искусства неутомимый Чуковский —не сработала.

Сколько пересечений, тесных связей в этом Мире поэзии!

 

В это время, перебрав несколько фамилий, Ходасевича отгадывает Никита.

Браво! Второй приз взят! Нашли, что искали…

 

Перешагни, перескочи,

Перелети, пере- что хочешь -

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой, сорвавшейся в ночи...

Сам затерял - теперь ищи...

 

Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.

 

У Ходасевича много романтических, страстных и простых строк. Но много и издевательств, эпатажа, едкого юмора. Чем же он замечательнее, чем дороже нам?

 

Почему я не могу без усилия читать вслух "К Марихен", а кто-то восхищается тем, что вытворяет здесь Поэт:

 

Уж лучше в несколько мгновений

И стыд узнать, и смерть принять,

И двух истлений, двух растлений

Не разделять, не разлучать.

 

Или вот лирика Зимы:

 

Как перья страуса на черном катафалке,

Колышутся фабричные дымы.

Из черных бездн, из предрассветной тьмы

В иную тьму несутся с криком галки.

Скрипит обоз, дыша морозным паром,

И с лесенкой на согнутой спине

Фонарщик, юркий бес, бежит по тротуарам...

О, скука, тощий пес, взывающий к луне!

Ты - ветер времени, свистящий в уши мне!

 

Это красиво или выспренно? Эпигонство от Блока ("перья страуса склоненные…") и Сологуба (фонарщик - по сути - мелкий бес) или сплошная новизна (какое сочетание точных и сочных деталей с философскими образами - я про тощего пса и ветер времени)??? Не знаю.

 

Отзовитесь, участники прошедшего вечера!

Выскажете свое мнение уже после обсуждения…

Нас было 10-ро за столиком и не обо всем мы успели поговорить в шуме новогодней кофейни.

Напишите, как говорится, "по здравом размышлении": что вам ценнее в Ходасевиче, и что, по-вашему, для него более характерно: издевка над или восторг от? И то и другое не отменяет и не замутняет кристально ясного понимания жизни и искусства, остроты взгляда и ума, которыми всегда славился Ходасевич.

 

И еще, я бы сказал, его отличало беспощадное сочетание трезвой и жестокой самооценки с искренним, романтическим самовосхвалением. Помните:

 

Разве мальчик, в Останкине летом

Танцевавший на дачных балах,-

Это я, тот, кто каждым ответом

Желторотым внушает поэтам

Отвращение, злобу и страх?

 

Разве тот, кто в полночные споры

Всю мальчишечью вкладывал прыть,-

Это я, тот же самый, который

На трагические разговоры

Научился молчать и шутить?

 

Впрочем - так и всегда на средине

Рокового земного пути:

От ничтожной причины - к причине,

А глядишь - заплутался в пустыне,

И своих же следов не найти.

 

Немного от жизни Поэта. 

Отец его, Фелициан - какое замечательное польское имя! - был знаком с известными нам великими отцами русского искусства. 

 

Хотя его попытка стать художником не удалась (феличита не состоялась), он стал фотографом, работал в Туле и в Москве, в частности, фотографировал Льва Толстого, затем стал купцом — открыл в Москве магазин фотографических принадлежностей.Вот что пишет об отце Ходасевич в стихотворении «Дактили»:

Был мой отец шестипалым. По ткани, натянутой туго,Бруни его обучал мягкою кистью водить…Ставши купцом по нужде — никогда ни намеком, ни словомНе поминал, не роптал. Только любил помолчать…

Бруни - это знаменитый художник Лев Бруни, родной дедушка моего замечательного друга Лаврентия, помните наше заседание по Бальмонту?Другое "пересечение" с недавней программой Клуба - чудесная книга Ходасевича о Державине. Написанная так, что стиль историка и литературоведа почти неотличим от стиля переписки и литературы державинского времени…

 

Вопреки распространенному заблуждению о том, что лучшие стихи, как и сам авторитет Ходасевича созданы до революции, признание и известность пришли к нему только в 1920-м - 1921-м годах, когда издана его третья книга стихов "Тяжелая лира".

 

Рискну утверждать, что именно стоя на разломе истории и культуры России, он чувствовал себя самим собой, чувств овал себя уверенно…

Примерно в это время "худой и слабый физически, Ходасевич внезапно начал выказывать несоответственную своему физическому состоянию энергию для нашего выезда за границу. С мая 1922 года началась выдача в Москве заграничных паспортов — одно из последствий общей политики нэпа. И у нас в руках появились паспорта на выезд: номера 16 и 17. Любопытно было бы знать, кто получил паспорт номер 1? Может быть, Эренбург?" Это пишет Берберова, новая муза и новая жена поэта.

 

Итак, 22 июня 1922 года Ходасевич вместе с поэтессой Ниной Берберовой (1901—1993), с которой познакомился в декабре 1921 года, покинул Россию и через Ригу попал в Берлин.

 

"Ходасевич принял решение выехать из России, но, конечно, не предвидел тогда, что уезжает навсегда. Он сделал свой выбор, но только через несколько лет сделал второй: не возвращаться. Я следовала за ним. Если бы мы не встретились и не решили тогда «быть вместе» и «уцелеть», он несомненно остался бы в России — нет никакой, даже самой малой вероятности, чтобы он легально выехал за границу один. Он, вероятно, был бы выслан в конце лета 1922 года в Берлин, вместе с группой Бердяева, Кусковой, Евреинова, профессоров: его имя, как мы узнали позже, было в списке высылаемых. Я, само собою разумеется, осталась бы в Петербурге. Сделав свой выбор за себя и меня, он сделал так, что мы оказались вместе и уцелели, то есть уцелели от террора тридцатых годов, в котором почти наверное погибли бы оба."

 

Нина Берберова, «Курсив мой» (Автобиография), 1969, 1972

 

Но кто знает? Кто знает…

 

В 1922—1923 гг., живя в Берлине, Ходасевич много общался с Андреем Белым, в 1922—1925 гг. (с перерывами) жил в семье М. Горького, которого высоко ценил и сделал впоследствии центральной фигурой своих мемуаров "Некрополь".

 

(Не забудем при этом о задуманном и начатом сразу после Революции Горьким при участии Ходасевича, Чуковского, Блока и ряда других наших героев проекте "Всемирная литература", о котором мы много говорили и который, по сути, продолжается и сегодня - почти 100 лет! - мы говорили и про чудо 200-т томов позднесоветского изящного качества и о многом другом, а теперь вот держим в руках прекрасно изданный том Ходасевича из этой же, уже современной серии, где приятный супер, а вот сама обложка подкачала - сплошной дермантин…).

В это же время - 20-е - Ходасевич и Горький основали (при участии В. Шкловского) и редактировали журнал «Беседа» (вышло шесть номеров), где печатались советские авторы.

 

Ходасевич (собственно говоря, не совсем понятно, зачем) опубликовал в нескольких изданиях фельетоны о советской литературе и статьи о деятельности ГПУ за границей, после чего советская пресса обвинила поэта в «белогвардейщине». В марте 1925 года советское посольство в Риме отказало Ходасевичу в продлении паспорта, предложив вернуться в Москву. Он отказался, окончательно став эмигрантом.

 

В 1925 году Ходасевич и Берберова переехали в Париж, поэт печатался в газетах «Дни» и «Последние новости», откуда ушёл по настоянию П. Милюкова. С февраля 1927 года до конца жизни возглавлял литературный отдел газеты «Возрождение». В том же году выпустил «Собрание стихов» с новым циклом «Европейская ночь». После этого Ходасевич практически перестал писать стихи, уделяя внимание критике, и вскоре стал ведущим критиком литературы русского зарубежья. В качестве критика вёл полемику с Г. Ивановым и Г. Адамовичем, в частности, о задачах литературы эмиграции, о назначении поэзии и её кризисе. Совместно с Берберовой писал обзоры советской литературы (за подписью «Гулливер»), поддерживал поэтическую группу «Перекрёсток», высоко отзывался о творчестве В. Набокова, который стал его другом. И это о многом говорит!

 

Итак, на переломе. Как и все, он написал "ПАМЯТНИК". И как раз об этом:

Во мне конец, во мне начало.

Мной совершённое так мало!

Но всё ж я прочное звено:

Мне это счастие дано.

 

В России новой, но великой,

Поставят идол мой двуликий

На перекрестке двух дорог,

Где время, ветер и песок...

 

А его женщины… Все, конечно, красавицы. 

 

В 1905 году женился на Марине Эрастовне Рындиной. Брак был несчастливым — уже в конце 1907 года они расстались. Много стихотворений - вплоть до 1908 года посвящены отношениям с Мариной Рындиной.

 

В 1910—1911 гг. Ходасевич страдал болезнью лёгких, что явилось поводом к его поездке с друзьями (М. ОсоргинымБ. ЗайцевымП. Муратовым и его супругой Евгенией и др.) в Венецию. Чудные стихи об этом городе и …  любовная драма с Е. Муратовой, а затем и смерть с интервалом в несколько месяцев обоих родителей.

 

С конца 1911 года у поэта установились близкие отношения с младшей сестрой поэта Георгия Чулкова — Анной Чулковой-Гренцион (1887—1964): в 1917 году они обвенчались. Сын Чулковой от первого брака, будущий киноактёр Эдгар Гаррик (1906—1957), рос в семье Ходасевича.

 

Ходасевич в Москве жил в 7-м Ростовском пер.в районе Плющихи. Колол дрова, смотрел на панораму Москвы-реки… В 21 году переехал в Петроград в Дом Искусств. В следующем году он покидает Россию навсегда. Андрей Белый, кстати, вскоре вернулся в Россию. И поселился там же, в районе Плющихи…

Возможно, также колол дрова, как недавно Ходасевич… Все "повязаны"…

А тот в это время суммировал свои германские наблюдения:

 

ДАЧНОЕ

 

Уродики, уродища, уроды

Весь день озерные мутили воды.

Теперь над озером ненастье, мрак,

В траве — лягушечий зеленый квак.

 

Огни на дачах гаснут понемногу,

Клубки червей полезли на дорогу,

А вдалеке, где всё затерла мгла,

Тупая граммофонная игла 

 

Шатается по рытвинам царапин

И из трубы еще рычит Шаляпин.

На мокрый мир нисходит угомон...

Лишь кое-где, топча сырой газон,

Блудливые невесты с женихами

Слипаются, накрытые зонтами,

А к ним под юбки лазит с фонарем

Полуслепой, широкоротый гном.

 

(Saarow, 1924)

 

И это не самое грустное и циничное. См. "Обезьяна" и "Окна во двор". Красиво, хлёстко, но читать очень грустно, не могу, простите…

 

С Берберовой поэт расстался в апреле 1932 года. Или — она с ним. В 1933 году он женился на Ольге Марголиной (1890—1942).

 

К этому стоит добавить немного легкомысленные его стихи 1925 года:

Нет ничего прекрасней и привольней,

Чем навсегда с возлюбленной расстаться

И выйти из вокзала одному.

По-новому тогда перед тобою

Дворцы венецианские предстанут.

Помедли на ступенях, а потом//

Сядь в гондолу. К Риальто подплывая,

Вдохни свободно запах рыбы, масла

Прогорклого и овощей лежалых

И вспомни без раскаянья, что поезд

Уж Мэстре, вероятно, миновал.

Потом зайди в лавчонку banco lotto,

Поставь на семь, четырнадцать и сорок,"

Пройдись по Мерчерии, пообедай

С бутылкою "Вальполичелла". В девять

Переоденься, и явись на Пьяцце,

И под финал волшебной увертюры

"Тангейзера" - подумай: "Уж теперь

/Она проехала Понтеббу". Как привольно!

На сердце и свежо и горьковато.

 

Мало кто в русской поэзии XX века так точно и тонко следовало стихотворным размерам, так энциклопедически чисто любил их.

 

Вот стихи, популярно дающие на. Историю одноого из них - наследия великого Ломоносова:

см. стихотворение "Не ямбом ли четырёхстопный…" этото том, что события, легшие в основу Хотинской оды Ломоносова давно забыты, а 4-стопный   Ямб красуется поныне!

Не ямбом ли четырехстопным,

Заветным ямбом, допотопным?

О чем, как не о нем самом 

О благодатном ямбе том?

 

С высот надзвездной Музикии

К нам ангелами занесен,

Он крепче всех твердынь России,

Славнее всех ее знамен.

 

з памяти изгрызли годы,

За что и кто в Хотине пал,

Но первый звук Хотинской оды

Нам первым криком жизни стал.

 

В тот день на холмы снеговые

Камена русская взошла

И дивный голос свой впервые

Далеким сестрам подала.

 

 . . . Таинственна его природа,

В нем спит спондей, поет пэон,

Ему один закон - свобода,

В его свободе есть закон.

(1938)

 

Отголоски трудов Ходасевича мы находим у многих советских поэтов - ныне живущих или же недавно ушедших от нас. Белла Ахмадулина:

 

В остальном - благодарна я доброй судьбе.

Я живу, как желаю,- сама по себе.

Бог ко мне справедлив и любезен издатель.

Старый пес мой взмывает к щеке, как щенок.

И широк дивный выбор всевышних щедрот:

ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль. 

 

И как же называется эта чудесная миниатюра Ахмадулиной? "Зимняя замкнутость". 1965-й год. Ходасевич всего лишь тридцать с небольшим лет назад написал свои стихи о Парижской зиме:

Сквозь ненастный зимний денек

У него сундук, у нее мешок —

По паркету парижских луж

Ковыляют жена и муж.

Я за ними долго шагал,

И пришли они на вокзал. 

Жена молчала, и муж молчал.

И о чем говорить, мой друг? 

У нее мешок, у него сундук... 

С каблуком топотал каблук.

 

Нина Берберова тогда только начала свои мемуары…

 

А теперь,  любимое, такое реалистическое, из кафе на Унтер ден Линден - БЕРЛИНСКОЕ. 

Что ж? От озноба и простуды —

Горячий грог или коньяк.//

Здесь музыка, и звон посуды,

И лиловатый полумрак.

 

А там, за толстым и огромным

Отполированным стеклом,

Как бы в аквариуме темном,

В аквариуме голубом —

 

Многоочитые трамваи

Плывут между подводных лип,

Как электрические стаи

Светящихся ленивых рыб.

 

И там, скользя в ночную гнилость,

На толще чуждого стекла

В вагонных окнах отразилась

Поверхность моего стола,—

 

И, проникая в жизнь чужую,

Вдруг с отвращеньем узнаю

Отрубленную, неживую,

Ночную голову мою.

Владислав Ходасевич.